ницшеанская теория



Содержание:

Введение

Раздел 1. Идея сверхчеловека в философии Ф. Ницше

Раздел 2. Ницшеанские мотивы в романе Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание»

2.1. Формирование мировоззрения Раскольникова на основе теории Ницше.

2.2. Теория Раскольникова как главный мотив преступления.

2.3. Развенчание теории Раскольникова.

2.4. Противоречия внутри теории Раскольникова.

Заключение

Список литературы

Введение

О Ницше много писали и спорили. Трудно назвать крупного мыслителя конца XIX — первой четверти ХХ века, который бы оставил без внимания философию Ницше. Его концепция оказала плодотворное воздействие на направления развития философской мысли в России той поры: религиозные искания философов-идеалистов, движение символистов и русский марксизм. Отношение к философу складывалось и посредством популяризации его взглядов через поэтические циклы (Н.Минский, З.Гиппиус), пьесы (М.Горький, А. Луначарский), романы и рассказы ницшеанского толка (Д.Мережковский, П. Боборыкин).

До 1892 года о Ницше в России почти никто не знал. Первые сведения об этом философе проникли в русскую печать в конце 1892 года. Его философия долгое время оставалась непонятой. Работы Ницше выходили в печать только для того, чтобы показать русской интеллигенции, какие странные и болезненные явления порождает западноевропейская культура. Спустя некоторое время русские философы, писатели и публицисты заинтересовались работами Ницше, которые впоследствии оставили неизгладимый след в творчестве этих людей. Тех из них, кто проникся идеями Ницше и полностью или частично отразил их в своих работах идеи Ницше, называют «ницшеанцами», и до сих пор не смолкает ожесточенная полемика вокруг имен известнейших представителей русской литературы на предмет их «ницшеанства».

Объектом исследования является роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»

Предметом данного исследования является  характер рецепции философии Ф.Ницше в творчестве Ф.М. Достоевского.

Цель работы состоит в выявлении специфики трансформации философских идей Ф. Ницше в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»

Для достижения поставленной цели нам следует решить следующие задачи:

выявить роль идей Ф. Ницше в мировоззрении Ф.М. Достоевского;

определить место Ф.Ницше в истории русской культуры;

проанализировать образы главных героев романа с точки зрения черт сверхчеловека;

проанализировать пути развенчания автором теории главного героя романа;

Методологической основой являются средства историко-литературного, описательного, сравнительного, а также функционального методов

Материалом исследования послужили работы отечественных литературоведов и философов по творчеству Ф.М. Достоевского, отражающие общий характер творчества русского писателя и вскрывающие характер влияния на романное творчество западноевропейских философов и художников. Среди них выделены работы Н. Бердяева, Г.П. Данилевского, В.Я. Кирпотина, Л.И. Шестова и др.

Актуальность данной работы определяется тем, что, несмотря на то что творчество Ф.М. Достоевского является объектом пристального внимания отечественного и зарубежного литературоведения, целый ряд его аспектов все же остается недостаточно изученным, кроме того сравнительное литературоведение расширяет возможности интерпретации знакомых текстов. Выявление истоков мировоззрения и творчества в сопоставлении с философской системой Ф. Ницше дает возможность появлению нового ракурса, нюансов трактовки творчества Ф.М. Достоевского.

Практическая значимость работы заключается в возможности использования ее результатов при подготовке и проведении занятий по творчеству Ф.М. Достоевского в школе и в вузе.

Раздел 1. Идея сверхчеловека в философии Ф. Ницше

. Ницшеанская теория сверхчеловека

Все ницшеанские идеи в результате сводятся к одной цели, ставшей основополагающей для его работ — идеи сверхчеловека.

Предыстория этой теории такова. Некогда Дюринг высказал мысль о том, что вся Вселенная в принципе, может иметь вид комбинации всего нескольких элементарных частиц. Следовательно, мировой процесс — не что иное, как циклическое повторение однажды уже случившегося. Дюринг в дальнейшем опроверг свою гипотезу, считая, что при имеющемся размере Вселенной количество комбинаций этих элементарных частиц уходит в бесконечность. Однако Ницше был крайне поражен этой идеей и, уже вслед за Дюрингом, стал исходить из того, что в основе бытия лежит некое определенное количество квантов силы, понимаемых не физически, а биологически. Кванты эти, подобно объективациям воли в философии Шопенгауэра, находятся в постоянной борьбе друг с другом, образуя при этом отдельные сочетания. А так как число квантов постоянно, то периодически должны складываться комбинации, уже бывшие когда-то прежде: «Все становление имеет место только в рамках вечного круговращения и постоянного количества силы» [12: 35,37].

Таким образом, бытие в том виде, в котором оно существует, не имеет цели и смысла, оно неумолимо вновь и вновь, никогда не переходя в небытие, неизбежный вечный круговорот и вечное возвращение. Но, следовательно, повторяется и человек, и, значит, никакой потусторонней небесной жизни в природе не существует и каждое мгновение, вечно, поскольку неизбежно возвращается.

Сверхчеловек — это не вождь, возвышающийся над массой людей, не фюрер, не дуче и даже не генсек, как это, может быть, кое-кому хотелось бы думать. Это нравственный образ, означающий высшую ступень духовного рассвета человечества, олицетворение тех новых моральных идеалов, любовь к которым Ницше стремился сделать главным — нравственным устремлением человечества. Общественная иерархия здесь абсолютно ни при чем. Не богатством или бедностью определяются знать и чернь, а величием или ничтожеством. Величие души — удел немногих, а оно-то и придает смысл существованию человека[13: 7].

Данный идеал Ницше наиболее подробно раскрывает в своей работе «Так говорил Заратустра» (1883-1886). 

В книге «Так говорил Заратустра» ницшеанский сверхчеловек предстает как осуществление мечты об идеальном человеке, как интеллектуальный гений, чей интеллект не ущемлен физической слабостью. Он обладает колоссальным мужеством принимать реальный, несущий ему страдания мир с радостью, без скорби. Ибо в ницшеанском варианте счастья может достичь лишь сильный и волевой сверхчеловек, осознавший красоту и ценность жизни во всех ее проявлениях и ощущающий радость бытия в каждое мгновение жизни.

Исследователи отмечают, что данная книга «строится как своего рода травестийное Евангелие: достаточно вслушаться в стиль и обороты речи Заратустры, его обращения к ученикам, разговор притчами и образами, загадками и ответами, и пр. То есть Заратустра выступил как новый Христос, точнее, анти-Христос, подменяя Его и выдвигая новые ценности» [7;19].

 В речи «О трех превращениях» Заратустра указывает три стадии или метаморфозы человеческого духа, соответствующие трем этапам восходящего формирования человека в идеальный тип сверхчеловека.

         На начальной ступени человеческий дух символизирует верблюд, навьюченный грузом из многочисленных выхолощенных заповедей, утративших смысл традиций и мертвых авторитетов.

         На второй стадии – превращения верблюда во льва – человек освобождается от пут, связывающих его на пути к сверхчеловеку, и завоевывает себе свободу для создания «новых ценностей». <…>    В человеке пробуждается недовольство собой, стремление стать господином своих добродетелей. Заратустра называет это состояние «часом великого презрения»: «В чем-то высокое, что можете вы пережить? Это – час великого презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, так же как, и ваш разум и ваша добродетель»[13;9,14].

Заключительная метаморфоза – превращение льва в ребенка – представляет собой положительный этап появления сверхчеловеческого типа. Младенчество символизирует утверждение жизни. Вступающий на путь человека принимает жизнь, благословляя ее, и в этом смысле является искупителем земной действительности: «И вот мое благословение, – говорит Заратустра, над каждой вещью быть ее собственным небом, ее круглым куполом, ее лазурным колоколом и вечным спокойствием – и блажен, кто так благословляет! Ибо все вещи крещены у родника вечности по ту сторону добра и зла…» [13;118]. 

Ницше поставил перед человеком труднейшую дилемму: мораль или свобода, ибо традиционная мораль, окружавшая человека колючей проволокой запретов, могла утвердиться лишь на основе принудительности. Выбор Ницше был в пользу свободы, но не столько свободы от морали, сколько свободы для морали. Именно такой свободой и должен был обладать сверхчеловек Ницше — мечта, которой так и не суждено было сбыться в течение двадцатого века, которая, вероятно, не сбудется еще много веков, а может, никогда.

Раздел 2. Ницшеанские мотивы в романе Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание».

2.1. История создания романа. Формирование мировоззрения Раскольникова на основе теории Ницше.

Сюжет романа «Преступление и наказание» первоначально был задуман писателем как небольшая повесть объемом пять-шесть печатных листов. Последний сюжет (история семейства Мармеладовых) вошел, в конце концов, в рассказ о преступлении и наказании Раскольникова. С самого начала своего возникновения замысел об «идейном убийце» распадался на две неравные части: первая – преступление и его причины и вторая, главная, – воздействие преступления на душу преступника. Идея двучастного замысла отразилась и на названии произведения – «Преступление и наказание», и на особенностях его структуры: из шести частей романа одна посвящена преступлению и пять – влиянию совершенного преступления на душу Раскольникова.

В первоначальном замысле повести это несложная мысль: убить одно ничтожное вредное и богатое существо, чтобы осчастливить на его деньги много прекрасных, но бедных людей.

Но идея убийства из-за любви к другим людям, убийства человека из-за любви к человечеству, постепенно «обрастает» стремлением Раскольникова к власти, сначала движет им еще не тщеславие. Он стремится получить власть, чтобы полностью посвятить себя служению людям, жаждет использовать ее только для совершения добрых поступков: «Я власть беру, я силу добываю – деньги ли, могущество ль – не для худого. Я счастье несу».

Но в ходе работы над романом Достоевский все глубже проникал в душу своего героя, открывая за идеей убийства ради любви к людям, ради добрых дел странную и непостижимую «идею Наполеона» – идею власти ради власти, разделяющую человечество на две неравные части: большинство – «твари дрожащие» и меньшинство – «властелины», призванные управлять меньшинством, стоящие вне закона и имеющие право, подобно Наполеону, во имя нужных целей переступать через закон.

В третьей, окончательной, редакции Достоевский выразил «созревшую», законченную «идею Наполеона»: «Можно ли их любить? Можно ли за них страдать? Ненависть к человечеству…»[2;93].

Таким образом, в творческом процессе, в постижении замысла «Преступления и наказания» столкнулись две противоположные идеи: идея любви к людям и идея презрения к ним. Судя по черновым тетрадям, Достоевский стоял перед выбором: оставить одну из идей или сохранить обе. Но, понимая, что исчезновение одной из них объединит замысел романа, Достоевский решил совместить обе идеи, изобразить человека, в котором, как говорит Разумихин о Раскольникове в окончательном тексте романа, «два противоположных характера поочередно сменяются». Финал романа также был создан в результате напряженных творческих усилий. В одной из черновых тетрадей содержится следующая запись: «Финал романа. Раскольников застрелиться идет». Но это был финал только для идеи Наполеона. Достоевский же стремился создать финал и для «идеи любви», когда Христос спасает раскаявшегося грешника: «Видение Христа. Прощения просит у народа» [12;25-29].

Но каков конец человека, соединившего в себе оба противоположных начала? Достоевский прекрасно понимал, что такой человек не примет ни авторского суда, ни юридического, ни суда собственной совести. Лишь один суд над собой примет Раскольников — «высший суд», суд Сонечки Мармеладовой, той самой Сонечки, во имя которой он и поднял свой топор, той самой униженной и оскорбленной, которые всегда страдали, с тех пор как земля стоит.

2.2. Теория Раскольникова как главный мотив преступления

Раскольников, чуть ли не нищий, задавленный жизнью, обиженный на Бога, начинает искать жизненную правду. Сначала в виде увлечения, он задумывается о социальном положении людей, о сословиях. То есть в начале романа Раскольников показан гуманистом, жаждущим вступиться за «униженных и оскорбленных»: «Я не такой человек, чтобы дозволить мерзавцу беззащитную слабость. Я вступлюсь. Я хочу вступиться»[2;87].

Гордость ведет Раскольникова к отчуждению от людей. Он избегает встреч с ними, а при вынужденном общении ощущает свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности. Он решительно ушел от всех, черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки возбуждало в нем желчь и конвульсии. Это отчуждение вырастает после убийства в ненависть и презрение к окружающим: «Мрачное ощущение мучительного, бесконечного уединения и отчуждения вдруг сознательно сказалось в его душе… Это было какое-то бесконечное, почти физическое отвращение ко всемувстречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные, — гадки были их лица, походки, движения. Просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил»[4;138].

При таком взгляде на вещи люди кажутся ему пигмеями, вшами, дрожащими тварями, что неожиданно сближает следствия «закона Я» с результатами позитивистской методологии, для которой человек, как выражался герой «Записок из подполья», есть «усиленно сознающая мышь», другие следствия этого закона не позволяют Раскольникову напрочь отделиться от «вшей» и совсем не касаться их. Более того, они ему жизненно необходимы в, так сказать, подчеркнуто позитивистской «вшивости» (без учета их желаний, стремлений, идеалов и т.п.) для подтверждения собственной гордости, как материал и средство, в которых отражался бы его «гений».

Эти и подобные им следствия «закона Я» отчетливо видны в выстраданной в одиночестве теории Раскольникова, согласно которой, по словам Свидригайлова, все окружающие разделяются «на материал и на особенных людей, для которых, по их высокому положению, закон не писан, а, напротив, которые сами сочиняют законы остальным людям, материалу-то, сору-то» [3: 350].

Убив старуху, Раскольников не только не испытывает раскаяния, но и больше, чем когда-либо, верит в свою теорию. Даже идя в участок, чтобы признаться в содеянном, он не считает, что ему есть в чем раскаиваться. И, несмотря на убеждение в своей правоте, он идет и доносит на себя, принимает наказание за преступление, которого, по его мнению, не совершил. Что-то более высокое, чем доводы рассудка, побеждает его волю. Эта борьба совести, протестующей против пролитой крови, и разума, оправдывающего кровь, и составляет душевную драму Раскольникова. И когда совесть — непонятный Раскольникову нравственный инстинкт — окончательно побеждает, когда Раскольников уже томится на каторге, разум его все не сдается и отказывается признать свою неправоту. Даже явка с повинною доказывала в его глазах не то, что его теория не верна, а то, что он сам не принадлежит к числу великих людей, которые могут переступить через нравственные законы: «Уж если я столько дней промучился: пошел ли бы Наполеон или нет? — так ведь уж ясно чувствовал, что я не Наполеон…». Вот это-то и терзает Раскольникова — он оказался обыкновенным человеком, подвластным нравственному закону.

Сны и видения стали одной из важнейших форм психологического изображения у Достоевского. Легко заметить при этом, что легких или хотя бы нейтральных по настроению снов у его героев не бывает: психологические страдания не только продолжаются во сне, а даже усиливаются, потому что в бессознательном состоянии свободнее проявляется тот ужас, который носят герои в душе.

Движение романа рельефно запечатлено, в частности, в снах Раскольникова, где естественно (и даже, так сказать, натуралистичен) более обобщенный рисунок и прямая символика. В этих снах предстают жестокие картины, соотнесенные с преступлением Раскольникова (в одном из них повторяется само преступление), и в то же время вы ступают массы людей, «все они». В первом сне, который Раскольников видит накануне преступления, толпа людей забивает «маленькую, тощую саврасую крестьянскую клячонку». Это именно картина некоей всеобщей жестокости мира — вся эта «толпа разодетых мещанок, баб, их мужей и всякого сброду», толпа, которой хозяин клячонки кричит: «Садись, все садись!… Всех довезу, садись!» Раскольников, который видит себя ребенком, «бросается с своими кулачонками», и эта сцена как бы обнажает бессмыслицу борьбы с жестокостью целого мира.

Во втором сне — уже после преступления —полицейский офицер зверски избивает квартирную хозяйку Раскольникова. Собирается толпа, « слышались голоса, восклицания, входили, стучали, хлопали дверями, сбегались». Эта сцена соотнесена с преступлением, и уже с тем наказанием, которое может обрушиться на Раскольникова. «Что это, свет перевернулся, что ли? — мелькает в его мозгу. «Стало быть, и к нему сейчас придут… И вот в бреду ему кажется, что «около него собирается много народу и хотят его взять и куда-то вынести, очень об нем спорят и ссорятся. То вдруг он один в комнате, все ушли и боятся его, и только изредка чуть-чуть отворяют дверь посмотреть на него, грозят ему, сговариваются о чем-то промеж себя, смеются и дразнят его».

Далее изображается сон, в котором Раскольников снова убивает хохочущую теперь над ним старуху, а «вся прихожая уже полна людей, двери на лестнице отворены настежь, и на площадке, на лестнице и туда вниз — все люди, голова с головой, все смотрят…».

И, наконец, в эпилоге он, больной, видит кошмарныйсон о будущем мира. И сон этот затем своеобразно проецируется на то ощущение, которое испытывает Раскольников, когда, уже выздоровев, смотрит с высокого берега реки: «С дальнего другого берега доносилась песня. Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем непохожие на здешних, там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его»[4;561].

Но эти последние сцены романа только подчеркивают то, что воплощено во всей цельности повествования. Герой Достоевского постоянно обращен ко всей необъятной жизни человечества в ее прошлом, настоящем и будущем, он постоянно и непосредственно соотносит себя с ней, все время меряет себя ею.

Он хотел иметь «свободу и власть, а главное власть! Над всей дрожащей

тварью, над всем муравейником!» И эту власть он должен был получить,

освободив себя от нравственного закона. Но нравственный закон оказался

сильнее его, и он пал… И только на каторге, буквально на последних

странице романа, в душе Раскольникова совершается переворот: он возрождается к новой жизни. Нравственное сознание победило. Такова трагедия Раскольникова. Совесть, натура оказались сильнее теории, несмотря на ее логическую неуязвимость.

2.3. Развенчание теории Раскольникова. Двойники Раскольникова.

Всем ходом романа Ф. М. Достоевский развенчивает теорию Раскольникова. Один из приемов разоблачения антигуманной сущности теории — это использование системы двойников. К двойникам Раскольникова можно отнести Лужина и Свидригайлова. 

О Петре Петровиче Лужине читатель впервые узнает из письма матери Раскольникову. А впервые встречается сразу после болезни Родиона — Лужин приходит знакомиться с будущим родственником. С начала беседы Раскольников ожесточается против Лужина, а причиной тому является теория “целого кафтана”. Лужин — двойник Раскольникова, а его теория — аналог теории героя, чего не мог не заметить и не ужаснуться этому герой. Теория “целого кафтана” заключается в том, что любой человек должен стремиться, прежде всего, к достижению своих целей, жить для себя одного, употребляя все силы и все возможные средства. Свою точку зрения Лужин подтверждает примером: имеется у какого-то человека кафтан, а рядом находится другой человек без кафтана. Что лучше: разорвать кафтан, поделиться с неимущим и обоим замерзнуть или хотя бы одному остаться в целом кафтане и выжить? Понятно, что Лужину предпочтительней второй — вариант. 

Эта теория вполне оправдывает пренебрежение интересами одного человека ради интересов другого. Собственно поэтому Лужин женится на Дунечке. Ему нужна жена послушная и преклоняющаяся перед мужем. Женившись на бесприданнице, Лужин хочет заставить женщину чувствовать себя в долгу перед ним, хочет превратить ее фактически в свою рабыню. Лужин готов переступить через нее ради достижения своей цели. Его не интересует ее мнение, он сделал выбор. 

Раскольников с ужасом слушает Лужина. В словах Петра Петровича он узнает свою теорию, только опошленную и сниженную до бытового уровня понимания. Исчезла пафосность, а смысл остался. Те же категории людей — слабые и сильные, то же право сильных вершить судьбы слабых. Уверенность Раскольникова в собственной правоте пошатнулась. Но его убеждения еще сильны. Он старается убедить себя в том, что теория Лужина не похожа на его собственную: целью убийства он называет благосостояние других, а Петр Петрович жертвует чужими интересами в угоду себе. Но Раскольников обманывает себя, поймет он это позже, точнее, не поймет, а признает. Он в преступлении ищет подтверждения того, что он не “вошь”, не “материал”, а человек, “право имеющий”. Раскольников переступает через чужую жизнь ради своих целей, подобно Лужину.

Есть в романе еще один двойник Раскольникова — Аркадий Иванович Свидригайлов. Жестоко наказан Раскольников. Но в этом наказании его спасение. Ибо, если бы вынес, кем бы оказался Раскольников? Недаром стоит рядом с Раскольниковым Аркадий Иванович Свидригайлов. Свидригайлов – двойник Раскольникова, оборотная сторона одной медали.

В отличие от Разумихина, Дуни и Сони, Свидригайлов совершенно спокойно и хладнокровно принимает преступление Раскольникова. Он не видит здесь никакой трагедии. И тогда – то обнаруживается самое глубокое различие этих двух «частных случаев» и в то же время истинный, сокровенный смысл раскольниковской идеи. Свидригайлову удивительны трагические метания и вопросы Раскольникова, совершенно лишняя и просто глупая в его положении «шеалировщина» : «Понимаю, какие у вас вопросы в ходу: нравственные, что ли? Вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь – то? А коли так, так соваться не надо было: нечего не за своё браться». Так и Свидригайлов ещё раз, по – своему, грубо и резко выговаривает то, что, в сущности, давно уже стало ясно самому Раскольникову – « не переступил он, на этой стороне остался», а всё потому, что «гражданин и человек».

Свидригайлов же переступил, человека и гражданина в себе задушил, всё человеческое и гражданское побоку пустил. Отсюда – тот равнодушный цинизм, та обнажённая откровенность, а главное, та точность, с которой формулирует Свидригайлов самую суть раскольниковской идеи. Свидригайлов признаёт эту идею и своей: « Тут своего рода теория, то же самое дело, по которому я нахожу, например, что единичное злодейство позволительно, если главная цель хороша». Просто и ясно. И нравственные вопросы здесь лишние. «Хорошая» цель оправдывает злодейство, ради достижения её совершенного.

Однако если нет у нас «вопросов человека и гражданина», то как же мы, с помощью каких критериев, определим, хороша ли цель наша? Остаётся один критерий – моя личность, освобождённая от «вопросов человека и гражданина», никаких преград не признающая.

Свидригайлов и в самом деле освободил себя от «вопросов человека и гражданина», перед которыми в смятении остановился Раскольников. Одно осталось и от его личности – сладострастие безграничное, безо всяких преград, «нечто всегдашним разожженным угольком прибывающее». Вот она – «хорошая цель» Свидригайлова! Ради неё – любое («единичное») злодейство. И погибает девочка, и умирает Марфа Петровна, и подготавливается ужасная, отвратительная женитьба на шестнадцатилетней, и замысляется насилие над Авдотьей Раскольниковой.

Но даже Свидригайлов, истинное воплощение тезиса: «никаких преград», вдруг наталкивается на преграду – в себе и в другом. Столь привязанный к жизни, так боявшийся смерти, в конце опустошённый, кончает Свидригайлов самоубийством.

2.4. Противоречия внутри теории Раскольникова

Взявшись облагородить свою теорию, Раскольников всем ходом мысли только разоблачает ее, смыкаясь в конечном итоге с оценкой Порфирия Петровича.

Именно разговор Порфирия Петровича с Раскольниковым, о статье написанной Родионом полгода назад, явственно вскрывает читателю внутренние противоречия в самой теории Раскольникова.

 Порфирий Петрович сам вызывает Раскольникова на этот разговор, прося разъяснить некоторые положения его статьи, а именно, утверждение, что люди делятся на «обыкновенных» и «необыкновенных». Раскольников сначала нехотя, а затем всё более разгорячаясь, забывая об осторожности, поясняет: «Я только в главную мысль мою верю. Она состоит именно в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший, то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде новое слово. Первый разряд всегда – господин настоящего, второй разряд – господин будущего».     Раскольников также утверждает, что необыкновенные люди имеют право по совести на совершение преступления, если оно служит достижению цели. Порфирий Петрович просит пояснить, как же можно отличить один разряд от другого: «Потому, согласитесь, если произойдёт путаница и один из одного разряда вообразит, что он принадлежит к другому разряду, и начнёт «устранять все препятствия, то тогда…» Родион начинает понимать, что следователь намекает именно на него, и поэтому уже с неподдельной ненавистью смотрит на Порфирия: «Фу, как это явно и нагло!».

Порфирий — это загадка для героя, магнит, к которому он тянется и от которого отталкивается. Следователь воле Раскольникова противопоставляет свою волю. Лицо Порфирия Петровича и его «хи-хи», смешанные с состраданием, нетерпимы для «наполеончика» из Столярного переулка. И лишь когда он приходит к Раскольникову на квартиру, то не смеется, не подхихикивает — и этим снимает маску и добивает Раскольникова.

В системе образов произведения есть и ещё один персонаж, который вошёл в галерею лучших образов русской литературы, — Сонечка Мармеладова. Она случайно появилась в жизни Раскольникова и направила его на путь духовного возрождения. 

 Сначала Раскольников видит в девушке схожие с ним черты, ведь и он, и она преступили нравственные законы общества. И неважно, что Родион это сделал для себя, а Соня – ради благосостояния семьи.

Раскольников и Соня ведут разговор о вере в Бога. Раскольников поражён ангельским терпением Сони, непоколебимостью её веры. Для девушки благостность Бога незыблема, несмотря на то, что Бог, казалось бы, к ней далеко не милосерден, посылает ей тяжкие испытания, которые вынуждают её торговать собой, своим телом.     У Раскольникова иная жизненная позиция. Соне нужен Бог, вера в него, так же, как необходимы всему живому солнечный свет, тепло солнечных лучей.     В системе нравственных ценностей Раскольникова Бога нет. Ему нужна «власть», власть как цель. Слово «цель» подразумевает стремление к осуществлению чего-то: « — Что делать? Сломать что надо, раз навсегда, да и только: и страдание взять на себя! Что? Не поймешь? После поймёшь…Свобода и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это моё тебе напутствие!».     Таким образом, Раскольников мечтает о справедливом обществе, в котором не будет процентщиц, безжалостно обирающих несчастных бедняков, не будет нищеты. Но какой страшный путь достижения этого – власть! Власть как нечто подавляющее личность, безгранично вызывающее страх. А главное — власть над кем? Не над людьми — акцентирует внимание Достоевский – а «над всею дрожащею тварью и над всем муравейником».     Раскольников не понимает, как Соня, сидя над своей погибелью, прямо над смрадною ямой, в которую её уже полностью втягивает, может говорить о Боге, молиться ему, читать новый Завет: «Разве всё это не признаки помешательства?» — думает он. «Юродивая! Юродивая! – твердил он про себя».     Автор пишет: «Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги». Именно Соню выбрал Раскольников, именно ей хочет он поведать свою страшную тайну: « — Знаю и скажу…Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду просить к тебе, я просто скажу…».

Этот эпизод начинается со слов «Был же болен некто Лазарь, из Вифании…». Затем, Лазарь воскресает, пережив смерть и проведя в гробе четыре дня. Эмоционально усиливает сцену чтения Евангелия интонация Сони: «громко и восторженно прочла она», «чувство великого торжества охватило ее». Воскресение Лазаря дает надежду на то, что и Раскольников когда-нибудь обретет веру в Бога, что он найдет душевный покой.

Чтение Евангелия как бы меняет местами молодого человека и девушку. В начале разговора мы видим решительного, безжалостного Раскольникова и «растерявшуюся», испуганную Соню с тихим голосом. Во время чтения притчи у девушки появляется блеск в глазах, суровость и торжественность, тогда как у Родиона «голова начала кружиться». Это значит, что вера Сони намного сильнее и глубже, чем теория Раскольникова.    После чтения Родион переходит к «делу»: он предлагает Соне бросить все, «рассудить серьезно и прямо», «сломать что надо, раз навсегда, да и только». Но мы видим, что он колеблется, говорит уже не с той решимостью, которая была в начале. Раскольников раскрывается перед девушкой, он готов признаться ей, пока еще не раскаиваясь в содеянном им   преступлении.

 Вскоре молодой человек уходит, оставив Соню в замешательстве. Родион показался ей «помешанным», но она «сама была как безумная». Раскольников вновь разбудил в ней думы о Полечке, матери, Лизавете, которые приснились Соне ночью. 

Таким образом, разговор Сони и Родиона «в нищенской комнате» открыл новую страницу в жизни обоих героев. Девушка еще больше уверилась в Боге, а Раскольников начал осознавать несостоятельность своей теории.

Оказавшись на каторге в сибирском остроге и уверенный, что он погиб «слепо, безнадежно, глухо и глупо, по какому-то приговору слепой судьбы»,  в том числе и стараниями Сони, Раскольников не  только  не интересовался  посещениями любящей его девушки,  но  даже  почти  досадовал  на   нее,   был несловоохотлив и даже груб с нею. Соня всегда протягивала ему свою руку робко,  иногда  даже  не  подавала совсем, как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда как бы с  отвращением брал ее руку, всегда точно с досадой встречал ее, иногда  упорно  молчал  во все время ее посещения.  Соня боялась Родиона. Случалось,  что  «она  трепетала  его  и  уходила  в глубокой скорби.» Но под конец свидания обратились для Раскольникова в привычку и даже  чуть  не  в  потребность,  так  что  он  очень  даже тосковал, когда она несколько дней была больна  и  не  могла  посещать  его.

Преодолевая духовный кризис, Раскольников начинает ощущать пробуждение любви. Однажды, под вечер, уже совсем почти оправившийся от болезни, Раскольников увидел в окно лазарета Соню. Что-то как бы пронзило в  ту  минуту  его сердце.

Наконец настала минута, когда сердце Родиона полностью раскрылось в  ответ на беззаветную  любовь Сонечки. Ранним утром, ясным и тёплым, часов в шесть, он отправился на работу, на берег Иртыша. Вдруг подле него очутилась Соня. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку. Теперь их руки не разнимались. Что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В тот же миг она всё поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье: Родя бесконечно любит её…

Вечером того же дня Раскольников лежал на нарах и думал о ней. Ему даже показалось, что как будто все каторжные, бывшие враги его, уже глядели на него иначе. Под подушкой его лежало Евангелие. Эта книга принадлежала Соне, из которой она читала Родиону о воскрешении Лазаря.

 На самом деле только в эпилоге роман достигает своего подлинного, духовного пика. Ведь, как выясняется, совершив признание, Раскольников не раскаялся. «Вот в чем одном признавал он свое преступление: только в том, что не вынес его и сделал явку с повинною», — пишет Достоевский о настроении Родиона в тюрьме. Чувство собственной правоты не пошатнулось в нем, он лишь возненавидел свою слабость. Но тут начинают происходить необъяснимые с человеческой точки зрения вещи: сокамерники-осужденные почему-то проникаются беспричинной неприязнью к Родиону, хотя их преступления порой ужаснее; да и особо не знакомы они с Раскольниковым, чтобы так его невзлюбить! В то же время они едва ли не плачут от восхищения, благоговейно глядя на Соню, приходящую навестить Раскольникова; хотя, опять-таки, они ведь и ее не знают вовсе! В конце концов каторжные с криком «Безбожник!» бросаются на Родиона, избивают его, и лишь охранник предотвращает кровопролитие… Что происходит? Почему? Ответ приходит Родиону во сне про непонятную эпидемию, погубившую человечество. Якобы появились какие-то новые микроскопические трихины, и «люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватым и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные». Проснувшись, Раскольников еще не осознает, но уже душой чувствует то, что так же бессознательно возненавидели в нем заключенные: он болен той самой заразой! И имя ей — безверие, нелюбовь, гордыня, презрение к людям! И когда Раскольников в очередной раз видит Соню, душа его наконец-то просыпается, и открывшиеся заново глаза наполняются слезами, и неизъяснимая боль, но уже не беспросветная, а свет дарующая, бросает его к Сониным ногам в рыданиях, и эти рыдания очищают его мятежное сердце!

В этой самоотдаче, в этом служении людям – нет никаких границ и преград для полного проявления личности, обретающей тем самым истинную свободу. Отдать свою личность всем, до конца, и тем самым до конца проявить её – ведь это, как писал Достоевский, задумывая «Идиота», идеал, не достигнутый на земле, ещё не выработавшийся, в братстве, «в настоящем братстве» так будет. Соне отдаёт всё – но ведь гибнет Мармеладов, умирает Катерина Ивановна, погибли бы её дети, не подвернись тут «благодетель» Свидригайлов.

Соня вносит свет, восстанавливает души, поддерживает падших на грани их окончательного падения. Но может ли она противостоять Лужиным, восстановить человеческое в Лужиных и Свидригайловых. Соня спасает Раскольникова. Но ведь он сам шёл навстречу этому спасению, он наказан, он спасён своей собственной непотерянной человечностью, своим состраданием, своей любовью. Но как же быть с «настоящими властелинами», истинными Наполеонами, тратящими миллионы невинных жертв, как быть с Лужиными?

Раскольников наказан, но ведь они-то остаются ненаказанными, они продолжают «тратить миллионы». Перед лицом Лужиных Соня принижается, «стушёвывается», в надежде защитить себя кротостью, покорностью, робостью – делается беспомощной и растерянной. И понятно почему так поразил Соню Раскольников, преклонившийся перед ней – маленькой, робкой, испуганной. Соня спасает Раскольникова от «своеволия», но и Раскольников «восстанавливает», поднимает Соню, наполняет её душу мужеством.

«Их воскресила любовь: сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого».

Личностный характер философской проблематики закономерно выдвинул на первый план вопрос о нравственной ответственности человека за все, что происходит в мире. Проблема добра и зла—центральная в романах Достоевского — решается писателем не отвлеченно, а применительно к конкретному человеку, в плане его личной причастности к тому и другому. Герои Достоевского, живущие в основном в нравственной атмосфере складывающегося в России буржуазного общества, крайне остро и болезненно воспринимают чужое горе и страдание, постоянно чувствуя, что боль других имеет к ним самое непосредственное отношение. Так, Раскольников ощущает личную ответственность не только за судьбу матери и сестры, но и за страдания семьи Мармеладовых, и за неизвестную ему девочку, и за те сотни жизней, которые «попадают в процент» и «уходят куда-то… к черту, должно быть», — в конечном счете, герой чувствует нравственную причастность ко всем людям, потребность найти корень зла и уничтожить его.

Раскрытие такой проблематики естественно вело к появлению в произведениях Достоевского глубокого психологизма. Своеобразие его психологического стиля во многом определялось и особым характером изображенных им героев. Как и у Толстого, герои у Достоевского разрешают проблемы, которые волнуют самого автора. Им свойственны, следовательно, исключительная философичность мышления, обостренная эмоциональная чуткость, неординарность внутреннего мира. Такие черты были необходимы для того, чтобы философская проблематика романа была поставлена и разрешена на авторитетном уровне.

Заключение

В результате исследования можно сделать следующие выводы:

Ницшевские сочинения оказали огромное воздействие на современников. Далеко не всем были близки яростные нападки Ницше на христианство, но поставленные немецким писателем вопросы были весьма остры и приглашали взглянуть на «конец века» как на уникальный момент, «перевал» в истории европейской культуры. Именно под влиянием Ницше художники рубежа веков противопоставили себя бытописательству характера и среды XIX в. В творчестве Ф. Ницше неприятие европейского декаданса, с одной стороны, и поиск противопоставленного ему идеала нового Человека — с другой, выражены настолько сильно, что этим своим «голодом» сверхчеловечества, человекобожия немецкий писатель буквально заразил несколько поколений западных писателей и интеллектуалов. Квинтэссенция воззрений Ницше заключается в потребности художника так деформировать мир, чтобы суметь в нем выжить. Эта трагическая формула касается не только критики «девальвировавших» ценностей, но затрагивает и самокритику, «вечное возвращение» к себе.

Достоевский до самого конца оставался, убежден, что Россия, ее народ окажется невосприимчивым к нигилистическим идеям саморазрушения, исторического самоотрицания западной культуры, писатель был уверен в том, что здравые почвенные силы народа еще сильны святоотеческой верой и что революционное движение — это лишь поветрие в умах университетской молодежи.

Поиск настоящего человека, самой человечности — главное, что объединяет Достоевского и Ницше. Оба они мыслители трагической интуиции, каждый из них в молодости отдал дань романтизму, а в нем творчеству Шиллера прежде всего. Объединяет их и экстатичность, то, что оба они поэты в своей творческой основе. Кроме Достоевского, в круг чтения Ницше вошли Пушкин, Лермонтов, Толстой, Данилевский.

Список литературы

Бердяев Н.А. Бунт и покорность в психологии масс. Власть, Народ. Интеллигенция/Н.А.Бердяев — М.: Наука, 1993. — 122 с.

Гус М.С. Идеи и образы Ф.М. Достоевского/ М.С. Гус – М.,1971. -510c.

Данилевский Г.П. Русский образ Ф.Ницше. На рубеже XIX-XX веков/ Г.П.Данилевский — Л.: Наука, 1991. — 43 с.

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15-ти томах/Ф.М.Достоевский — Л., «Наука», 1989. Том 5. – 608 с.

Кушкин Е.Н. Достоевский и Камю/Е.Н.Кушкин// Достоевский в  зарубежных литературах. — Л.: Наука1978 .

Жукоцкий В.Д. О тождестве противоположностей: к диалогике ницшеанства и марксизма в России /В.Д.Жукоцкий, З.Р.Жукоцкая// Общественные науки и современность. — 2002. — №. 4. –С.125 – 144.

Казак В.Р. Достоевский глазами немецких писателей: К вопр. Об истоках совр. Культ./ В.Р. Казак// Вопросы литературы. – 1991.- № 9/10.- с. 126- 139.

Кантор В. К. Антихрист, или Ожидавшийся конец европейской истории (Соловьев contra Ницше)/ В.К.Кантор//Вопросы философии.- 2002.- №2.- С.14-27.

Кирпотин В.Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова/В.Я.Кирпотин.- М.,1970. – 448 с.

Кондаков И.В., Корж Ю.В. Фридрих Ницше в русской культуре Серебряного века / Кондаков И.В., Корж, Ю.В.// Общественные науки и современность. — 2000. — №. 6. — 176 -186 с.

Коренева М.Д. Мережковский и немецкая культура. На рубеже XIX-XX веков./М.Д.Коренева — Л.: Наука, 1991. — 46 с.

Люксембург Р. О литературе./Р.Люксембург.- М.: Гослитиздат, 1961.- 140с.

Ницше Ф. Так говорил Заратустра/Ф.Ницше.- М.: Прогресс, 1994. — 86с.

Ницше Ф. Сочинения в 2 т. Т.2./Ф.Ницше.- М.: РИПОЛ-Классик, 1997.- 863с.

Преображенский В. Фридрих Ницше: критика морали альтруизма/В.Преображенский//Вопросы философии и психологии.- 1892.-  15. — 118 с.

Севасьян К.А. Фридрих Ницше: история одного поражения./К.А.Севастьян. — М.: «Просвещение» 1993. — 30 с.

Страда В. Между Марксом, Ницше и Достоевским/В.Страда // Страна и мир.- 1989.- № 2. — 142 с. (http://iph.ras.ru/page47355821.htm)

Шестов Л.И. Достоевский и Ницше (философия трагедии). Достоевский в конце XX века/Л.И.Шестов .- М.,1996. — 69 с.

Цвейг С. Фридрих Ницше/С. Цвейг// Собр. соч. в 6 т.: Т.6/ Пер. с нем. – Тула: Гриф, 1994.- 639с.

Шестов Л. И. Философия трагедии/Л.И.Шестов//.- М.:АСТ; Харьков: Фолио,2001.- 480с.



sitemap
sitemap