Анализ литературного произведения проза



Гамлет – трагическая, яркая, неоднозначная в литературе фигура, а потому спустя – подумать только! — четыре сотни лет после своего «рождения» продолжает привлекать к себе неослабевающий интерес. Более того, образ этого героя давно вышел за пределы описанного Шекспиром, вобрав в себя мысли и чувства людей иной эпохи, иной страны… Давайте поговорим о датском принце в русской интерпретации, приняв за опору видение этого персонажа М. Цветаевой и Б. Пастернака. Что сходно в этом восприятии, что рознится?

Творчество и личность для Цветаевой были нерасторжимым единством, в стихах воплощался её крестный путь. Они стали исповедью и дневником чувств, а потому её Гамлета, отчасти, можно отождествить с ней самой в вечном внутреннем диалоге.

На первый взгляд, стихотворение «Диалог Гамлета с совестью» создаёт впечатление рассеянности, обрывочности, словно бы наугад выхваченные мысли, в чём немалую роль сыграл использованный поэтессой приём парцелляции.

«На дне она, где ил:

Ил!.. И последний венчик

Всплыл на приречных бревнах…»

Но такая форма выражения очень удачна и глубока. Так, например, повторяемая на протяжении всего стихотворения Гамлетом фраза «Но я любил» очень правдоподобно и живо указывает на смятение героя. Тот же факт, что она с каждым разом становится всё короче, подводит читателя к ощущению всё большей безысходности, овладевающей Гамлетом.

«— Но я ее любил,

Как сорок тысяч братьев

Любить не могут!

(…)

— Но я ее любил

Как сорок тысяч…

(…)

— Но я ее —

(недоуменно)

любил??»

Также стоит задуматься – отчего Цветаева назвала своё стихотворение диалогом? Ведь Гамлет говорит со своей совестью… Но здесь стоит остановиться на том, что совесть – это одно из проявлений самого человека – не всегда совпадающее с голосом его разума и сердца, надо сказать… И в этом-то многоголосье растворяется потерянный герой в мучительной рефлексии. Поэтому, несмотря на своё одиночество, Гамлет не ведёт монолога, а именно спорит с бесстрастным собеседником.

Её отрывочные, восклицающие фразы, будто широкие мазки насыщенной краски, свободно растекающейся по листу, её глубочайшая эмоциональная насыщенность, её поразительный свет и воздух, обволакивающие строки, создают удивительный эффект жизни, присутствия при печальной встрече Гамлета с самим собой. Сила стихов Цветаевой не в оригинальных зрительных образах (что является особенностью и достоинством поэзии Пастернака), а в чарующем, вовлекающем в себя потоке изменчивых напевов, мелодий.

Если Цветаева приоткрывает читателю натуру Гамлета через аспект эмоций, то Пастернак – через переплетения разума. Эти две противоположные грани сходятся воедино в одной точке, и точка эта – глухое одиночество героя. В самом деле, большой вопрос, когда человек чувствует себя более одиноким: на лоне природы или перед безликим маревом толпы. Ведь Гамлет Пастернака стоит на краю сцены (как на краю обрыва…), обращённый лицом к зрительному залу (в этом, к слову, можно разглядеть аллегорию «мир – театральные подмостки», столь близкую Шекспиру), но безучастный к нему, в то время как собравшиеся в упор смотрят на него, но видят лишь маску.

«Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку…»



«На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.»

Он говорит до боли прямо, но зрители внимают только словам персонажа, не слыша скрывающейся за ними трагедии актёра… Ведь они пришли в театр, чтобы забыться, отвлечься от своих забот и тревог – о, театр прекрасное обезболивающее! – и разве кто-то вправе укорить их за это?

Стоит обратить внимание, сколь многопланов образ Гамлета у Пастернака. В одиноком, затихающем крике шёпотом датского принца, противопоставившем себя миру, звучит несколько голосов.

Во-первых, это голос самого шекспировского героя.

Во-вторых, — актёра, его играющего, глубоко сросшегося душой со своим персонажем.

В-третьих, — доктора Живаго (ведь стихотворение «Гамлет» входит в одноимённый роман). А вместе с ним – и всей российской интеллигенции, поставленной перед легендарным вопросом, быть или не быть.

Следовательно, в-четвёртых, — и самого Бориса Пастернака, вложившего в уста героя свою собственную тревогу за новое время!

А в-пятых, у Пастернака образ Гамлета перекликается с образом Христа. Как человека, совершающего свой выбор. Как человека, оставшегося жить и после смерти. На это же указывают строки

«Если только можно, Aвва Oтче,

Чашу эту мимо пронеси.»,

где обращение (ведь «авва» по-древнееврейски означает «отец») наводит на мысли о Спасителе, просящем своего Отца избавить его от страданий… С этой же мольбой могли бы обратиться к Богу и четыре другие личности, угадывающиеся в образе пастернаковского Гамлета, включая и самого поэта, который предчувствовал реакцию властей на свой роман.

Подводя итог, хотелось бы сказать, что главной проблемой и трагедией Гамлета в любом времени и интерпретации выступает противоречивость его положения, его колебания. У Цветаевой он разрывается в диалоге с совестью между болью от потери Офелии и едва ли не удивлённым осознанием собственной вины «…На дне она, где ил. — Но я ее (недоуменно) любил?», а у Пастернака — останавливается у края сцены, зная, что «продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути».








sitemap
sitemap