Тулмин текст



Тулмин С. Структура развития науки. Из Бостонских исследований по философии науки. М., 1978. С. 170-190.

«Микрореволюции» в научной теории могут быть одного из двух различных видов. Микрореволюция может представлять собой одно из специальных концептуальных новшеств, предлагаемых в данной науке в определенное время – новшеств, которые распространяются среди ученых в течение нескольких недель, месяцев или даже лет, прежде чем будут окончательно отвергнуты или приняты. В других случаях микрореволюция оказывается некоторым подклассом теоретических новшеств, которые устанавливаются в рамках данной научной традиции и тем самым модифицируют эту традицию. Таким образом, моя первая гипотеза состоит в следующем:

когда мы рассматриваем концептуальные изменения, происходящие в рамках какой-либо интеллектуальной традиции, мы должны проводить различие между:

(1) единицами отклонения или концептуальными вариантами, циркулирующими в данной дисциплине в некоторый период времени, и (2) единицами эффективной модификации, то есть теми немногими вариантами, которые включаются в концептуальную традицию этой дисциплины. Для обсуждения развития научной традиции в указанных двух различных аспектах мы будем использовать специальные термины: (1) нововведения – возможные способы развития существующей традиции, предлагаемые ее сторонниками, и (2) отбор – решение ученых выбрать некоторые из предлагаемых нововведений и посредством избранных нововведений модифицировать традицию.

Сформулированное различение дает возможность выдвинуть мою вторую гипотезу: при изучении концептуального развития некоторой научной традиции мы сталкиваемся с процессом избирательного закрепления предпочитаемых научным сообществом интеллектуальных вариантов, то есть с процессом, имеющим определенное сходство с дарвиновским отбором. Поэтому мы должны быть готовы к поискам тех критериев, на основе которых профессиональные группы ученых осуществляют этот отбор в тот или иной период времени. Хотя эти критерии часто можно выявить четким образом, Коллингвуд, по-видимому, был прав, указывая на то, что в периоды глубоких интеллектуальных потрясений они могут не получить явной формулировки. Это и дает основание говорить о новых идеях, как о результатах «процесса бессознательного творчества».

Если переформулировать проблему интеллектуальной эволюции с помощью введенных терминов, то мне кажется, что мы встанем на путь решения некоторых ранее возникших трудностей, касающихся взаимоотношения внешних и внутренних факторов развития наших интеллектуальных традиций в науке и в других областях. Мы теперь можем различить по крайней мере три разных аспекта этого развития и относительно каждого из этих аспектов рассматривать отдельно, в какой степени он обусловлен внешними или внутренними факторами. Общее количество нововведений, возникающих в данной области в то или иное время, — это одно; превалирующее направление, в котором преимущественно создаются эти нововведения, — это другое; наконец, критерии отбора, на основе которых отдельные нововведения выбираются для включения в данную научную традицию, — это третье. Если эти различия ясны, то наивно спрашивать о том, можно ли объяснить развитие научных теорий целиком за счет влияния внутренних факторов (выделяя при этом проблемы, получающие решения, которые в свою очередь ставят новые проблемы и т.д.) или за счет влияния внешних факторов, играющих в этом случае определяющую роль. Вместо этого теперь мы должны признать, что различные аспекты концептуального развития в любой науке будут обусловлены совершенно разными группами факторов.

Учитывая сказанное, мы сможем объяснить значительную массу интеллектуальных научных нововведений, полученных в определенных социальных условиях, благоприятными возможностями, созданными в этом случае для научной работы, следовательно, значительная часть нововведений будет существенно обусловлена факторами, внешними по отношению к науке. Напротив, критерии отбора, на основе которых оцениваются концептуальные нововведения, будут в значительной степени чисто профессиональными и поэтому в основном внутренними, связанными с непосредственными техническими проблемами науки: с определенной точки зрения они даже должны носить целиком внутренний характер, хотя это скорее только идеал, такой идеал, который невозможно полностью реализовать.

Здесь возникает трудность. Дело в том, что различие между «внутренними» и «внешними» факторами является ясным и четким только для «компактных» традиций, то есть для традиций, которые являются профессиональным делом узких групп людей, имеющих общие цели, способы поведения и стандарты суждения. В случае более «диффузных» традиции становится менее ясно направление, в котором преимущественно накапливаются концептуальные нововведения в той или иной науке. Как иногда подчеркивали формальные логики, источники новых гипотез широко варьируются и могут быть очень далеки от тех проблем, которые требуют решения 12. (В этом утверждении содержится намек на ненавистный им «психологизм».)

Итак, мы вновь вернулись к тому, с чего начали. Если реальный процесс интеллектуального изменения описывается в категориях традиции, нововведения и отбора, тогда то, что я в начале статьи назвал «интеллектуальной оценкой», должно занять определенное место в этом процессе развития. Теперь я могу сформулировать свою третью гипотезу рассматривая достоинства конкурирующих научных теорий — как и любых других творческих нововведений, — мы должны обращать внимание на критерии отбора, которые действительно руководят выбором между имеющимися концептуальными нововведениями в каждый отдельный момент времени. Из этой гипотезы вытекает следующее следствие: критерии, используемые с полным правом в данной специфической научной ситуации, по-видимому, зависят от контекста — в той же степени, в какой моральные критерии зависят от действия. В ходе истории эти критерии могут в определенной степени прогрессивно совершенствоваться, как это показал А. Макинтайр.

Эта связь между структурой интеллектуальных традиций и структурой объединений профессиональных специалистов в той или иной области представляется важной и нуждается в дальнейшем рассмотрении.

Новшества, выдвигаемые для обсуждения в рамках «компактной» традиции, конечно, тесно связаны с предыдущим развитием этой традиции — по крайней мере в большинстве случаев (В этом отношении интеллектуальная эволюция происходит менее «хаотично» и расточительно, чем органическая эволюция). Более коренными и драматическими изменениями в понятиях являются те, источники которых следует искать вне обсуждаемой традиции, но такие изменения по природе своей являются исключением, а не правилом. Чем менее значительны «мутации», тем более тесно они связаны с предыдущим развитием соответствующей традиции, моральных оценок, а И. Лакатос — для стандартов математического доказательства.

Подведем основные итоги нашего анализа. Если сформулированные выше гипотезы приемлемы (а это должно быть доказано), то концептуальное изменение нельзя рассматривать, как то, что «иногда случается», и, следовательно, его нельзя считать некоторым «социологическим феноменом». Оно представляет собой, скорее, результат выбора между альтернативными концептуальными вариантами; эти варианты, полученные учеными определенного поколения и определенной традиции, дают ту основу, опираясь на которую мы можем понять и проанализировать соответствующие критерии научной оценки. Таким образом, противопоставление моральных и интеллектуальных оценок, с рассмотрения которого мы начали нашу статью, неоправданно: в обеих сферах критерии оценки должны быть связаны с ситуацией, в которой они применяются «экологически», а не привносятся априори.

Предлагаемый подход к проблеме концептуальных изменений обладает определенными преимуществами, хотя за них, конечно, приходится расплачиваться. Очевидным преимуществом является реалистичность этого подхода, если критерии отбора являются результатом исследования реального процесса концептуального изменения, то их важность для науки очевидна и мы не столкнемся с теми трудностями, которые встают перед формализованными системами индуктивной логики, — отсутствие каких-либо ясных указаний на то, каким образом логические стандарты можно использовать для оценки реальной научной практики. Вместе с тем философские претензии такого подхода оказываются значительно скромнее. Действительно, если мы хотим сформулировать четкие критерии интеллектуального выбора, фактически действующие в науке, то построение, к которому мы придем, будет существенно дескриптивным. Отсюда вытекают два следствия. Во-первых, философы больше не могут диктовать принципы, с которыми ученые обязаны согласовывать свою теоретическую работу, и будут содействовать прогрессу науки только своим участием в дискуссиях на равных правах со всеми другими ее участниками. Во-вторых, приспособление к общепринятым взглядам дает гарантии научного прогресса. Выбор между концептуальными вариантами, существующими в определенное время, ориентирован на установленные критерии отбора и не обязательно в каждом случае приводит к модификации теории.

Эти ограничения ставят философию в один ряд с этикой. А этика еще в XVIII веке столкнулась с проблемой, что правильные действия, то есть действия в соответствии со стандартами, установленными до совершения действия, не всегда приводят к наилучшему результату. В настоящее время большинство философов, занимающихся этикой, согласны с тем, что в этой области едва ли можно требовать аналитических гарантий. Максимально мы можем утверждать лишь следующее: общая тенденция некоторого морального кодекса порождать добро должна иметь прямое отношение к нашей приверженности этому кодексу, хотя «руководство для жизни» человек часто получает, попадая в промежуточные ситуации. Аналогичное положение имеет место и с интеллектуальными оценками: мы можем лишь сказать, что постоянное выделение и отбор концептуальных вариантов приводит, по-видимому, к достижению таких интеллектуальных целей, которые по своей природе достижимы; в то же время любая попытка опереться на априорные стандарты может увести нас от достижимого «хорошего» к идеальному, но недостижимому «наилучшему».

Наконец сделаем наше последнее замечание. Георг Пауль, рассматривая взаимоотношение метафизики и морали, однажды отметил: роль метафизики сводится в основном к арьергардному действию, откладываемому до того момента, когда естествоиспытатель совершит какую-либо ошибку. Провести различие между желаемым и действительным, проанализировав формальные аспекты выбора и оценки, не связывая себя с какой-либо нравственной позицией, — все это можно сделать только для данного момента. Если же отвлечься от этого момента, то концептуальный анализ морального рассуждения выливается в историко-социологический анализ моральных традиций. То же самое, как мне кажется, справедливо для философии науки и других интеллектуальных дисциплин. Конечно, при этом мы можем вновь натолкнуться на преграду и должны будем заняться философским анализом интеллектуальных суждений в контексте более широкого, историко-социологического исследования интеллектуальных традиций.

Это заключение может показаться открытой поддержкой концепции «генетической ошибки», однако это не так. Изучение отдельного концептуального выбора в науке на его историческом и общекультурном фоне не оправдывает автоматически ни самого этого выбора, ни критериев, которыми он детерминирован. Однако такой анализ дает нам возможность увидеть все богатство рассуждений, которые привели к соответствующему решению, и его следствия, как ожидаемые, так и неожиданные. Без этого нельзя оценить ни важности, ни плодотворности этих рассуждений. Таким образом, на своем самом глубоком уровне концептуальные точки зрения рассматривают вопрос о закономерностях отдельного случая, а не вопрос о кодексе законов, то есть занимаются прецедентами, а не принципами. Следовательно, в конечном итоге генетические исследования не фиксируют совершенные ошибки, а устанавливают необходимый ход вещей, и в силу этого большая часть того, что известно под названиями «индуктивной логики», «теории подтверждения» и т.п., оказывается описанием действий, предпринимаемых после реализации необходимого хода вещей.



sitemap
sitemap