Имитационно-подражательные танцы эвенков



Районная научно-практическая конференция «Шаг в будущее»

Олёкминский улус Республика Саха (Якутия)

Имитационно-подражательные танцы эвенков

Работа учащейся МОШИ «Токкинская ШИС(П)ОО»

ученицы 9 «б» класса

Ивановой Нюргуяны

Научный руководитель:

Алексеев Сергей Семёнович,

учитель истории и обществознания

Олёкминск 2011

ВВЕДЕНИЕ

1. Танцевальная культура эвенков

2. Взаимосвязь сюжетов подражательных танцев с фольклором и обрядовой культурой эвенков

3. Заключение

5. Список использованной литературы

Введение

Арктическая цивилизация существует уже несколько тысячелетий и только в XIX-XX вв. мировая наука открыла для себя уникальные явления культуры, созданные коренными народами Севера. Вызывает восхищение то, что северные народы, проживающие на гигантских просторах Российской Федерации, смогли не только выжить, но и создать свою неповторимую традиционную культуру.

У каждого из коренных народов Севера мы встречаем древнюю мифологию, насыщенную поэтической образностью, символами и иносказаниями, танцевальную культуру, народную песню, музыкальную культуру.

Традиционная хореография коренных народов Севера была почти неизвестной в этнографии вплоть до начала XX века, но сегодня четко прослеживается несколько этапов ее исследования. Первые достоверные описания отдельных танцев, пластики, движений в обрядах и ритуалах появились в конце XVIII – начале XIX вв. в работах В.Г. Тан-Богораза, И.Е. Вениаминова, И.Г. Вознесенского, Ф.П. Врангеля, И.И. Георги, Н.Л. Гондатти, К.В. Дитмара, Л.А. Загоскина, В.И. Иохельсона. С.П. Крашенинникова, М.А. Кастрена, Ж. Лессепса, Я.И. Линденау, Р.К. Маака, А.Ф. Миддендорфа, Г.А. Сарычева, Г.В. Стеллера, П.С. Палласа и других.

В начале, середине и конце XX века хореографической этнографией занимались и продолжают заниматься: А.А. Айзенштадт, А.И. Алексеева, А.Ф. Анисимов, А.С. Берг, В.Г. Тан-Богораз, И.А. Бродский (Богданов), Г.М. Василевич, Б.А. Васильев, И.А. Вдовин, М.Г. Воскобойников, Г.Н. Грачева, И.А. Гурвич, Н.Н. Диков, Б.О. Долгих, М.Н. Жирков, О.Э.Добжанская, Л.Н. Жукова, В.Ф. Зуев, Г.Н. Курилов, Р.Г. Ляпунова, Н.В. Лукина Г.А. Меновщиков, А.П. Окладников, А.А. Попов, Г.Н. Прокофьев, Е.М. Робандеева, Ю.Б. Симченко, З.П. Соколова, С.Н. Стебницкий, Ч.М. Таксами, В.Н. Черницов, Л.В. Хомич, В.И. Цинциус. Ю.И. Шейкин и др. Особо подчеркнем заслуги в этой области этнохореографов, таких как С.Зверев, У.Избеков, М.Я. Жорницкая, Ф.С. Иванов, С.Ф. Карабанова, Н.С. Каплин, Э.А. Королева, Т.П. Лукашкина, А.А.Петров, А.Г. Лукина, В.Н.Нилов, Е.А. Рультынэут, Л.Г. Степанова, И.Г. Скляр, Н.А. Стручкова, Л.Е. Тимашова, С.Н. Худяков и др.

Сегодня коренные народы Севера расселены почти на половине территории Российской Федерации. Эти народы имеют официальный статус в десяти автономных округах: Агинском-Бурятском, Коми-Пермяцком, Корякском, Ненецком, Таймырском (Долгано-Ненецком), Усть-Ордынском, Ханты-Мансийском, Чукотском (Чукотско-Эскимосском), Эвенкийском, Ямало-Ненецком. В пяти республиках (Алтае, Бурятии, Коми, Тыве, Якутии); в четырех краях (Алтайском, Красноярском, Приморском, Хабаровском); одиннадцати областях (Амурской, Архангельской, Иркутской, Камчатской, Кемеровской, Магаданской, Мурманской, Сахалинской, Томской, Тюменской, Читинской).

В данной работе традиционная хореография коренных народов Севера представлена эвенкийскими имитационно-подражательными танцами.

Актуальность темы

Актуальность темы диктуется тем, что в наше время танцы коренных народов Севера изучены недостаточно, в частности, подражательные танцы эвенков. Сам образ жизни и традиционные виды хозяйствования эвенков обусловили их традиционную культуру. Традиционные танцы эвенков были тесно связаны с окружающей природой и обожествлением различных духов, тотемов, олицетворяющих разные явления природы. С другой стороны, питательной средой для танцевальной культуры были богатый устный фольклор, разнообразные обряды и традиционные верования эвенков. Отсюда и исходят подражательные танцы эвенкийского народа.

Цель и задачи исследования

Истоками подражательных танцев эвенков являются близость к природе, восприятие окружающей природы как живого организма, когда эвенки все вокруг одухотворяли, различные явления природы они наделяли духами-хозяевами, поклонялись тотемам своих родов, которых они представляли в виде различных рыб, птиц, животных. В традиционном мировоззрении эвенков преобладало чувство слитности с природой, кормящей их, обожествление природы, их образ жизни и традиционные виды хозяйствования (оленеводство, звероловство, рыболовство, охота). Для исследования нами отобраны эвенки танцевальная культура которых в целом достаточно изучена исследователями разных поколений. Исходя из этого, нами поставлены следующие цели и задачи: а) анализ сведений об истории исследования традиционной танцевальной культуры эвенков, в том числе подражательных танцев; б) краткая характеристика танцевальной культуры эвенков в) анализ подражательных танцев эвенков с точки зрения сюжета и лексики, в котором нашли отражение различные мифы, сказки, разнообразные обряды, верования. Рассматриваются характерные и имитационные позы, движения, пантомимические выражения (мимика, гримасы) в контексте народного танцевального костюма, атрибутики и музыки.

Новизна исследования

Новизна исследования заключается в том, что впервые целенаправленно и комплексно изучается наиболее распространенный вид танцев эвенков– подражательные танцы, которые являются наиболее характерными и оригинальными в танцевальной культуре эвенков.

Практическая значимость

Полученные результаты анализа подражательных танцев с точки зрения сюжета и лексики, а также характеристики танцевальной культуры эвенков могут быть полезны для специалистов-хореографов, этнографов, культурологов, а также для широкого круга лиц, интересующихся культурой эвенков. Работу можно порекомендовать студентам ВУЗов, ССУЗов, учителям школ, преподавателям для работы над изучением эвенкийского танца, руководителям самодеятельных коллективов. Анализ конкретных подражательных танцев представят интерес для самих носителей эвенкийской культуры.

Танцевальная культура эвенков

Традиционным занятием эвенков в далеком прошлом была охота на дикого оленя, лося, а в прибрежных районах рыболовство. Эвенки около 2000 лет назад одомашнили северного оленя и приобрели навыки оленеводства, которое остается до настоящего времени их основным занятием.

В исследовательской литературе (XVII-XIХ вв.) эвенки были известны как тунгусы и делились на несколько обособленных групп: северную, южную и восточную. Главными отраслями хозяйства были охота на копытных, пушного зверя, сезонное рыболовство и транспортное таежное оленеводство, обусловливающие полукочевой и кочевой образ жизни. Большую часть года эвенки вели кочевую жизнь, занимаясь охотой.

Эвенки – один из сравнительно многочисленных народов Севера России. По неполным сведениям всего эвенков более 40 тыс., из которых по данным Всесоюзной переписи 1989г., в пределах бывшего СССР живут 28 тыс. чел., примерно половина из них в Республике Саха (Якутия). Несмотря на небольшую численность, эвенки расселены отдельными группами на огромной территории всей Сибири.

Во всех локальных группах эвенков сложились свои устойчивые танцевальные миниатюры, в которых название каждого танцевального напева определяется устойчивой возгласной манерой: у северо-енисейских йохарье, эсэрай одзорай, эмэлэкэл; у южно-енисейских йохжорье, гэ сэм-гэ, олилэколийэ, голдыка-авуун; у при байкальских ийэхэрьэ, гоосоогай, ода одзайан; у витимо-олекминских йэхэрьэ, огокай, осорай, гэсэгэр, одзор, даалиэр, делехэндэ; у алдано-зейских эхэкээн, осорай гэсигор, дэвэй манчор мальчор, даалиладаалель, одзоро-ддоорйодээ; у охотских хэдаа-хээдэв-эдзо. Некоторые танцы в разных группах эвенков содержат родство: йохолье – йэхэрьэ; одзорай – одза – одзайан-одзор – эдзо – хэдза; эсэрэй – осорай; гэсэм-гэсэм – госоогай – гэсугэ – гэсигор и др.

После окончания зимнего промысла, перед отелом оленей, эвенки съезжались по нескольку хозяйств (обычно до десяти) на богатые ягелем места и встречали весну на берегу речки или озера. В это время они ловили рыбу. Родственные семьи после долгих месяцев замкнутой семейной жизни собирались вместе и, это было праздником для общительных эвенков. Именно в этот период года, сравнительно благополучный для них, так же как и для большинства их соседей, устраивались игры, празднества, на которые съезжались любители повеселиться с окрестных стойбищ. Нередко такие сборища посещали и охотники-якуты. Танцевали всегда на открытой полянке вечером, когда спадал дневной зной. Большой летний день, светлые ночи позволяли веселиться и далеко за полночь. «Тунгусы — большие любители танцевать, и весьма не трудно уговорить их потанцевать. Пляшут они, всегда нарядившись в свои ровдужные (замшевые) богато вышитые бисером костюмы», — писал этнограф Р.К. Маак.

В прошлом эвенки всегда заводили икэн, что в переводе означает «песня, пляска». Наименования и движения танцев, которые зафиксированы исследователями, по-видимому, не древние, но они все, же дают представление о некоторых локальных особенностях эвенкийских танцев. Имеющиеся в литературе сведения о них крайне отрывочны, но по ним можно судить об эволюции эвенкийского танца. Одно из наиболее ранних упоминаний о танцах охотских эвенков принадлежит Я.И. Линденау. В 1743 г. он писал: «Об увеселении их мало, что можно сказать, есть у них хороводная пляска». Из скупых описаний наблюдателей эвенкийских танцев XIX в. видно, что они были очень темпераментны. Это отметил, например, А.Ф. Миддендорф, посетивший Сибирь в 1843—1844 гг.: «Разразилось плясовое бешенство энтузиастов. Сначала образовался маленький кружок вперемежку из мужчин и женщин, в том числе и совершенных старух… Схватились за руки, и началась безыскусственная пляска, заключавшаяся в передвижении ног в сторону. Вскоре, однако же, круговая пляска стала оживляться; движения обратились в прыжки и скачки, все тело покачивалось, лица разгорались, восклицания становились все восторженнее, один старался перекричать другого; сбросили полушубочки, сбросили набедренники. В заключение всех обуяло бешенство. Некоторые еще пытаются противиться, но вот уже и у них голова незаметно начинает покачиваться, то вправо, то влево под такт, и вдруг такой зритель, как будто прорвав твердый оплот, вторгается в круг пляшущих. Все отрывочнее, все шумнее становятся движения, да и напев восклицаний: «hуря, hуга — hуга, hуго — hугу, hумго, hумго -hака, Пака — аhапдо, аhалдо — hар-га, hарт, hарга». Наконец весь круг расстраивается только вследствие крайнего утомления, ноги и голоса не действуют более».

Р.К. Маак, обследовавший несколько позже Вилюйский округ, тоже отметил, что пляска тунгусов доходит до «бешенства». Но уже в конце XIX в. В.С. Серошевский обратил внимание на замедление темпа тунгусского танца под влиянием якутов: «Движения тунгусов легки, часто грациозны, всегда порывисты. Впрочем, эта порывистость, почти судорожность движений значительно сглаживается с переменой образа жизни и платья. Оседлые тунгусы, скотоводы, в просторных якутских сонах (верхняя одежда) двигаются так же солидно, как и якуты; наоборот, занимающиеся охотой вместе с тунгусами якуты, в легких тунгусских костюмах в обтяжку, усваивают до некоторой степени порывистость и урывчатость тунгусских движений». Все это говорит о том, что даже в раннее время совместное проживание двух народов приводило к взаимовлиянию их культур.

В настоящее время у эвенков основным традиционным танцем остается хоровод, но в разных районах он носит различные названия. Наиболее распространен «ДЭРЁДЭ». Это слово — первый выкрик запева. Выделено два варианта эвенкийского кругового танца «Дэрёдэ» (по материалам, собранным М.Я. Жорницкой в разных районах Якутии). Танец начинается с приглашения в круг. Участники этой части движутся по ходу солнца в сравнительно умеренном темпе. Постепенно круг расширяется, замыкается, темп движения нарастает. Заканчивается танец быстро. В хороводе неопределенное число участников.

Сначала танцующие делают шаг влево левой ногой, чуть приседая на ней, пятку правой ноги приподнимают. Затем правую ногу приставляют к левой, ударяя носком в пол и чуть разворачивая его вправо; одновременно выпрямляют левое колено. То же движение повторяют.

Несколько иной текст запева к учурскому варианту «Дэрёдэ» был зафиксирован Г.М. Василевич в 1947 г. под названием «ДЭВЭЙДЭВЭР ИКЭДЕГЭТ», что означает «давайте петь свою дэво». Этот вариант танца «Дэрёдэ» наиболее распространен среди эвенков.

Второй вариант эвенкийского «Дэрёдэ» представляет танец амурских эвенков, издавна осевших в Тимптонском районе, — здесь его называют «МОНЧОРАКАН». Движения его порывисты, стремительны, с резкими прыжками и низкими приседаниями. Начинают танец пять-шесть человек во главе с запевалой, взявшись за руки и двигаясь по ходу солнца. Делают прыжок левой ногой влево по кругу, слегка приседая. Одновременно корпус резко поворачивают вправо, левое плечо проводят вперед. Затем следует небольшой прыжок вправо, корпус резко поворачивают влево, правое плечо проводят вперед. Постепенно к первым танцорам присоединяются следующие, круг увеличивается и замыкается. Теперь исполнители, чуть подпрыгнув, опускаются в глубокое приседание на полупальцы обеих ног, продвигаясь немного влево. Не выпрямляя корпуса, вновь слегка подскакивают и опускаются в полное приседание, продвигаясь чуть вправо. Движение исполняется мягко, пружинно, то в одну, то в другую сторону, продвигаясь влево больше, чем вправо. Мелодия и текст запева к танцу были записаны в 1960 г. от Г.К. Енокова, эвенка Тимптонского района.

Особое место занимает танец «ХЭДЬЭ», исполняющийся аяномайскими эвенками. Построение хоровода такое же, как и в предыдущих танцах, с характерным четким отстукиванием пятками. Исполнители, чуть приподнимаясь на полупальцы правой ноги, делают шаг с ударом левой ногой влево, одновременно ударяют пяткой правой ноги об пол, чуть сгибая колени; руки, опущенные и соединенные ладонями, проводят вперед. Затем приподнимаются на полупальцы левой ноги и, скользя носком по полу, правую ногу приставляют к левой. С ударом опускают обе пятки, чуть пружиня колени, руки опускают вниз. «Хэдъэ» аяномайских эвенков отдаленно напоминает улахан-чистайский и асе-ляхский варианты. Кроме того, у эвенков зафиксированы и другие названия хороводного танца: в Алданском районе — «ОСОРАИ» (по-видимому, от якутского «Осуохая»), в Тимптонском районе — «ОДЁРО», у олекминских эвенков — «ГОСИГОР». По типу движения эти танцы аналогичны якутскому «Осуохаю».

Таким образом, в настоящее время хороводные эвенкийские танцы довольно медленны, по темпу и запеву они близки якутскому хороводу. В прошлом, во всяком случае, еще в середине XIX в., танцы эвенков были более быстрыми и темпераментными. Видимо, такая трансформация танцевального темпа произошла под влиянием якутского кругового танца осуохай.

Эвенкийский хороводный танец «ЁХОРЬЁ», распространенный у эвенков Эвенкийского автономного округа, не зафиксирован среди эвенков Республики Саха (Якутия). Имеющиеся в нашем распоряжении более ранние письменные свидетельства об этом танце также указывают на сближение его по темпу с якутскими более медленными танцами второй половины XIX в. Так, А. Мордвинов, в 1860 г. описавший эвенков и долган Туруханского края, указывал: «Увеселение тунгусов и долганов — обычное, как и других инородцев. Пляска состоит также в общепринятом круге: мужчины и женщины взявшись за руки, попарно или как случится, становятся в один круг, в центре которого утверждают палку, и начинают тихо кружиться то в одну, то в другую сторону, переставляя или правую ногу за левую или наоборот и припевая дружно, в такт ударам ног: «ёхор-ё, ёхор-ё, чех, чех, ёхор-ё» или «хай-кан-хачу».

Кроме хороводных танцев у эвенков были подражательные и индивидуальные танцы. В Алданском и Тимптонском районах были, записали рассказы об индивидуальном танце «КАРАВ» («ЖУРАВЛЬ»). Он был широко распространен у всех северных народов. Исполнитель этого танца поочередно подпрыгивает то на одной, то на другой ноге, свободная нога согнута в колене, носок находится на уровне щиколотки. Руками он проделывает движения, подражающие взмахам крыльев. Танцующие криками воспроизводят курлыканье журавля, вытягивают шею вперед. В этом танце могли участвовать и женщины и мужчины, число исполнителей не было ограничено. Определенной устойчивой композиции танец не имел.

В Алданском районе нам удалось наблюдать массовый подражательный танец-пантомиму «ХОРОГДО» — «ГЛУХАРЬ». Обычно этот танец исполняют девушки. Изображается глухариный ток. Танцующие, присев низко на корточки, заложив руки за спину, проделывают корпусом вибрирующие движения, затем взмахивают руками, как крыльями. В таком положении они передвигаются, изредка подпрыгивают. Один изображает самца — он ходит вокруг девушек-самочек, имитируя движениями распушенные перья. При этом все издают скрежещущие звуки. Танец определенного музыкального размера не имеет.

Танцы «Хорогдо» и «Карав» заводились во время общих сборов эвенков. Надо полагать, в прошлом они имели тотемический характер и исполнялись в честь родовых патронов.

По свидетельству Г.М. Василевич, охотничьи обряды эвенков прежде сопровождались танцами «Лапо» и «Хокилъ», имитирующими преследование зверя.

Описание подобной обрядовой церемонии дал А.Ф. Анисимов в 1949 г.: «Танец этот, судя по рассказам стариков-эвенков, представлял собой красочную пантомиму, изображавшую характерные повадки зверей. Танец сопровождали песни-импровизации, обращенные к зверям. Старики и наиболее опытные охотники были запевалами и руководителями танца». А.Ф. Анисимов назвал этот племенной обряд «ШИНГКЭЛАВУН». К.П. Борисов, эвенкийский охотник из Алданского района, припоминал, что в детстве он с другими детьми, подражая оленям, разыгрывал сцены из охоты на дикого оленя: одни изображали крадущихся охотников, другие — животных. Дети издавали разные звуки, имитируя хорканье оленей. Сегодня нельзя с уверенностью утверждать, что круговая пляска с песней-импровизацией (икэн, икэ-вун) очень древнего происхождения. «Значение слова икэн (хатан, шгин), обозначающего танец с пением, свидетельствует о том, что на самых ранних этапах истории эвенков танец с пением был охотничьей пантомимой и игрищем охотников, в котором выражалась сила, ловкость, быстрая сообразительность, смелость», писала в работе «Эвенки» Г.М. Василевич.

Отсюда подражательные танцы, задабривание и зазывание зверей, появление охотничьих мистерий и импровизированных песен и танцев.

Следует сделать вывод о том, что подражательные танцы основывались на наблюдениях эвенков над окружающей природой, над повадками зверей и домашних животных, на подражании охоты на различных зверей, в них сохранились элементы задабривания и зазывания зверей, появление охотничьих мистерий и импровизационных песен и плясок, поклонение духам-хозяевам тайги, отдельным духам зверей, которые у эвенков и эвенов превратились в тотемов.

ПОДРАЖАТЕЛЬНЫЕ ТАНЦЫ ЭВЕНКОВ

В прошлом, и в настоящее время у эвенков были распространены подражательные танцы, существовавшие как часть тех или иных обрядовых действий в прошлом. Большинство подражательных танцев тотемического характера, были связаны с почитанием тотемных зверей и птиц у различных родов и племен. Подражательные танцы исполнялись и в охотничьих обрядах, связанных с умилостивлением убитых людьми зверей.

Уважительное отношение к природе и ее обитателям, их почтение, очеловечивание было свойственно всем эвенкам.

Подражательный танец – своего рода «перевоплощение» в того или иного животного или птицу.

Исследуя проблемы взаимосвязи подражательных танцев с фольклором и обрядовой культурой, нельзя не обратить внимания на их тесную связь с тотемическим культом. Прежде всего, бросается в глаза связь между почитанием зверя или птицы и отношением к нему как предку людей, их культ. Если обратиться к обрядово-ритуальным танцам, то в их составе значительное место принадлежит имитационно — подражательным танцам и танцам-инсценировкам.

Эту же связь мы обнаружим и в мифах, повествующих о рождении медвежьего героя, популярном герое в культурной и фольклорной традиции. В этом отношении существенный интерес представляет предание аянских эвенков, повествующее о начале времени, о том, «как вначале делалась средняя земля» из трех частей вселенной – верхняя (небо- место обитания верхних божеств), средняя (тайга- место обитания эвенков) и нижняя (подземный мир- место обитания умерших), где Средняя земля вначале была очень маленькой. На ней, говорит предание, не было ни деревьев, ни гор, ни рек, ни травы. Потом земля стала расти, и со временем превратилась в большую землю. На ней появились горы, реки, лес и травы. Наконец, на земле появился медведь, а за ним и все остальные животные. Таким образом, в мифах о первотворении у эвенков первопредком является медведь.

К многочисленным и разнообразным вариантам мифов о медведе, изображающим его то, как первого обитателя земли, то, как предка людей, то, как бывшего человека, принявшего звериный облик, следует присоединить существующие у эвенков представления о медведе как духе — помощнике шамана, так называемом манги. В комплексе представлений о манги важно в данном случае то, что этот дух рисуется существом двойной природы: полузвериной — получеловеческой природы и осмысляется как дух-предок, хозяин нижнего мира и душ предков, что находит свое отражение и в семантике слова манги, означающего одновременно и «медведь», и «дух предков». В шаманских мифах звериным двойником шамана, тождественным по своим истокам духу-тотему, выступает у эвенков также медведь-предок манги.

Не менее отчетливо тотемические истоки проступают также в обрядах, связанных с поеданием мяса медведя и погребением останков его — костей и головы. Существенно в этих обрядах то, что поедание мяса медведя имело значение родовой причастной трапезы, напоминающей тотемические обряды вкушения тела тотема, а захоронение костей медведя носило характер погребения, аналогичного погребению человека.

Понятным становится после этого и другая черта медвежьих церемоний — их резко выраженный родовой характер. Если медведь не обычный зверь, а зверь-предок, то и совершаемые над ним обряды являлись, по существу, родовым чествованием зверя, характерным для тотемических культов, то эти обряды не могли не носить характера общеродовых религиозных церемоний. Общеродовой характер обрядов, совершаемых над убитым медведем, у эвенков подчеркивался рядом моментов. Во-первых, тем, что каждый раз убийство медведя являлось поводом для массовых религиозных церемоний и общественного празднества; во-вторых, тем, что убитый медведь принадлежал, по существу, не охотнику, убившему медведя, а всему роду, справлявшему над ним соответствующие религиозные обряды; в-третьих, тем, что религиозные обряды, совершавшиеся над убитым медведем и носившие явно выраженные тотемические черты, охотник не мог осуществить один, без участия других членов рода; в-четвертых, тем, что эти обряды являлись обязательными для каждого члена рода, проживающего на данном стойбище или поблизости от него; в-пятых, тем, что поедание мяса убитого медведя носило характер священной родовой причастной трапезы; в-шестых, тем, что право рода на убитого медведя представляло общественно признанное явление, а совершение сородичами указанных церемоний было священным обычаем.

Образ медведя — одна из центральных фигур в пантеоне шаманских духов. Изображения медведя, существующие в разнообразных и многочисленных вариантах, встречаются не только в числе святынь родового и семейного культа, но также и на шаманских вещах. Обряды, совершавшиеся над убитым медведем, ярко и выразительно подчеркивают отношение к нему как к тотему-зверю.

У эвенков повсеместно существовал обычай совершать над убитым медведем особый обряд, носивший характер массовой родовой религиозной церемонии, обязательной для каждого члена рода. Обряд этот представляет для исследователя традиционной танцевальной культуры интерес в том отношении, что дает возможность проследить ряд важных моментов, относящихся к разработке лексики танцевальной культуры этого народа, данная нами на примере одного, наиболее крупного, распространенного и разработанного исследователями материала по «медвежьему празднику». Описание всего обряда, его содержательная часть даны по материалам известного исследователя А.Ф. Анисимова (« Культ медведя у эвенков), но вся характеристика танцевальных мотивов и моментов, пантомим, инсценировок поэтапно сделаны нами, включая лексику основных и второстепенных персонажей.

У эвенков охотятся на медведя в течение всего года, но чаще всего поздней осенью и ранней весной, когда зверь находится в берлоге. Обряд над убитым медведем превращался в целое торжество (отсюда установившееся за ним в литературе название — «медвежий праздник»). В структуре обряда основными танцевальными моментами были следующие: а) охотник, которому удавалось обнаружить берлогу, примечал ее местонахождение и возвращался на стойбище, делая по пути заметки на деревьях, чтобы потом ориентироваться по ним, как по вехам, если след занесет снегом. Как только становились видимыми чумы стойбища, охотник начинал первые обрядовые действия пантомимы. Он расправлял руки — «крылья», вытягивал, словно птица, вперед шею и начинал оглашать тайгу криком, подражая ворону. Здесь ворон исполнял функцию вестника, оповещающего радостную для всего рода весть. Пожилые и опытные охотники вылезали из чумов и отвечали аналогичным криком охотнику, изображавшему прилетевшего к родному гнездовью ворона-сородича. Тот, приподняв плечи и растопырив руки, прыгал подобно ворону от чума к чуму, издавая отрывистый, резкий клекот, поразительно похожий на крик этой птицы. Эти подражательные движения, имитирующие ворона, были очень выразительными. Начиналась общая красочная пантомима, в которой прилетевший ворон звал своих братьев-воронов клевать найденную им в тайге добычу-берлогу медведя; б) по окончании пантомимы участники обряда расходились по своим чумам, а затем собирались на большой охотничий совет, обычно в чум охотника, нашедшего берлогу. Последний рассказывал собравшимся, где находится берлога, при каких обстоятельствах он ее нашел, велик ли, по его мнению, медведь, как удобнее добыть его. Весь разговор велся в условной, иносказательной форме. Этот момент рассказа представлял собой имитационно-подражательный характер; в) далее охотники обсуждали обстоятельства предстоящей охоты на медведя и распределяли в ней роли, составляющие основную сюжетную канву подражательного танца; г) наутро охотники чуть свет выходили из чумов и «улетали в тайгу клевать добычу», т.е. охотиться. Обычай требовал, чтобы они при этом не наступали на порог чума и не оглядывались назад, а оставшиеся на стойбище люди не выглядывали из чумов до тех пор, пока охотники не скроются в тайге; от оставшихся требовалось также, чтобы они не чесали волосы, не мыли руки, не брали острые предметы и не ранили ими себя, — словом, требовалось соблюдать целый ряд магических запретов. Исполнение этих табу представлял собой характерный хореографический диалог между охотниками и домочадцами.

Далее развитие сюжета подражательного танца можно обогатить событиями охоты на медведя в лесу. Например, охотники осторожно подходили к берлоге и втыкали крест-накрест колья, закрывая ее отверстие, чтобы встревоженный медведь не мог быстро выскочить. Затем они становились в порядке старшинства возле берлоги, и самый старший начинал длинным шестом тревожить медведя. Из берлоги слышалось глухое урчание. В отверстии показывалась голова медведя. Раздавались несколько выстрелов, и зверь грузно оседал назад. Иногда медведь ломал крестовину и выскакивал наружу. Тогда его закалывали с помощью кото — ножом на длинном древке. Когда медведь был убит, охотники начинали «пытать», нет ли еще зверя в берлоге. Затем один из охотников, обычно старший по возрасту, залезал в берлогу и накидывал на убитого медведя ременный аркан. Остальные дружно тянули за противоположный конец ремня и вытаскивали зверя из берлоги. Этот раздел сюжета по выманиванию медведя из берлоги также имел имитационно-подражательный характер.

После того, как медведь был убит и вынут из берлоги начинался обрядово-магическое действо. Оно носило умилостивительный характер, обращенный к медведю, как к живому. Влезавший в берлогу охотник то обращался к медведю с различными просьбами, уговаривая его послать сородичам удачу в промысле, послать им зверя, добычу, то в юмористической форме убеждал медведя, что ему давно следовало перебраться на новое стойбище, так как берлога стала плоха и вонюча. Когда в отверстии берлоги показывалась голова зверя, охотники кричали, обращаясь к нему: «Дедушка, потише, дедушка, полегче!» Медведя называли амака, т.е. «дедушка», а медведицу — энеке, т.е. «бабушка». Когда медведь был вытащен из берлоги, охотники окружали его и с пронзительным карканьем воронов возобновляли охотничью пантомиму, носящую ритуальный характер. Одни, взмахивая руками, подражали летящим воронам, другие, полурастопырив руки и, приподняв плечи, изображали прыгающее и дерущееся из-за падали воронье, третьи — клюющих падаль птиц. Охотники-вороны показывали, что они рады богатой добыче. Они громко кричали, созывая сородичей. Далее изображалось, что на крик воронья собирались горностаи, кедровки, волки, лисицы и прочий таежный зверь. Все хотели отведать вкусного медвежьего мяса. Охотники считали, что, глядя на этих животных, душа медведя поверит, что люди не убивали медведя, и не будет им мстить. Превратившись в нового медведя, она будет ходить по тайге, не причиняя зла людям, пока снова не станет добычей охотников и не будет ими обманута таким же образом. Эта ритуально-магическая пантомима преследовала несколько задач: а) чтоб медведь не рассердился на охотников за убийство; б) чтобы была удача в будущем; в) пантомима, изображающая дележ между птицами-воронами с другими обитателями тайги, означала на самом деле правила угощения между сородичами в человеческой общине; г) таким образом, эта пантомима служила оберегом для будущей охоты на медведя. Здесь было важно, чтобы через символический магический обряд, они ограждали себя от мести медведя; д) при таком условии переродившийся медведь вновь станет их добычей в будущей охоте. Таким образом, через этот обряд они магически уже закладывали будущую удачную охоту. Этот сюжет может даже стать самостоятельным подражательным танцем.

После этой одной из главных пантомим на охоте наступал важный момент проводов души медведя. Один из охотников, чаще всего старший, раскрывал пасть медведя и вставлял между зубами небольшую (8—10 см длиной) палку, приговаривая: «Дедушка (бабушка), зевай!» Теперь душа медведя могла, по представлениям эвенков, свободно покинуть тело убитого зверя и не мешать людям его свежевать. Спустя некоторое время старший охотник, выполняющий функции руководителя, подавал знак снимать шкуру. Охотники хором, повторяя слова старшего, кричали: «Дедушка (бабушка), шкуру снимать будем, муравьев много!» По мнению эвенков, душа медведя должна была понять это следующим образом: не охотники, дескать, шкуру снимают, а муравьи ползают по туше и пожирают мясо. Это была имитационно-подражательная пантомима, носящая символический характер, где вместо людей действуют муравьи. После этого начинался диалог между медведем, его душой и охотниками. Поскольку медведя и его душу это уверение не удовлетворяло, то один из охотников от имени медведя начинал допытываться, кто же его свежует, и успокаивался только тогда, когда ему говорили: «Дедушка (бабушка), женщины с тебя шкуру снимают». Таким образом, лишь в конце охоты люди раскрывают свое истинное лицо перед убитым медведем, поскольку все этапы ритуальной защиты были сделаны в виде имитационно-подражательного действа разного уровня, в том числе магического, символического, реального. Такие переходы от воображаемого до реального уровня дают хороший материал для подражательных танцев. И весь процесс охоты на медведя самими охотниками воспринимался как магическое представление, имеющее для них реальный смысл, в котором отражались их религиозные и мировоззренческие представления.

Охотникам предписывалось строжайше соблюдать нимат — обычай, согласно которому мясо убитого медведя следовало делиться со всеми членами своего рода. При этом следует подчеркнуть, что получал в нимат медведя из чужих родов не всякий, а непременно род зятя, т.е. тот род, откуда охотники, убившие медведя, брали себе жен. Человек, получивший в нимат медведя, обязан был «прикрыть рану на теле медведя», т. е. снять шкуру и взять ее в личное пользование, а мясо медведя сварить и съесть сообща со всеми членами стойбища, добывшего медведя.

На языке эвенков лицо, получившее в дар убитого медведя, носит название нимак — дословно «чужеродец»; обряд свежевания называется нимакин, а шкура, полученная в дар, — нимат.

Процедура свежевания убитого медведя сопровождалась своеобразной драматической игрой, в которой участвовали охотники. Нимак — член рода зятей, свежующий медведя, — спрашивал последнего, так ли надо резать, так ли снимать шкуру, разделывать тушу и т.д. Один из охотников от имени медведя давал на эти вопросы утвердительные ответы. Затем медведя расспрашивали, где он жил, что ел, с кем играл свои брачные игры и т.д. Один из охотников, отвечая от имени медведя на эти вопросы, пространно рассказывал о жизни зверя в тайге, вплоть до последнего момента. После этого начинали уверять медведя, что убился он сам, свалившись с горы или потянувшись за ягодами, и т.п. Медведь указывал на источники своей смерти пулю и ружье. На это охотники говорили, что пулю он взял сам, играя с ружьем, что убили его не охотники, а ружье, а если он все-таки этому не верит, видя подле себя людей, то пусть знает, что люди эти не эвенки. Таким образом, обряд свежевания туши медведя также носил форму символического диалога, который представлял имитационно-подражательный и синкретичный характер. Действующих лиц такого подражательного танца можно увеличить или уменьшить в количественном отношении. Во время описанных обращений к медведю ему слегка надрубали у головы шею, осторожно отделяли ножом позвонки, вскрывали грудь и нижнюю часть шеи, вынимали легкие, сердце и печень, не отделяя их от горла и головы, и клали все подле туши. После того как медведь уже был освежеван, начиналась трапеза, включающая обряд причастия: руководитель охоты разрезал на куски сердце медведя и первым съедал один из кусков; за ним в порядке старшинства то же проделывали остальные. Такой обряд съедания важных внутренних органов означал, что охотники берут силу медведя. При этом охотники вновь исполняли пантомиму, подражая карканью воронов. Затем принимались за разделку туши убитого зверя. Так как эвенки считали, что кости медведя дробить нельзя, то тушу расчленяли по суставам.

В заключительной части этого цикла церемоний участники охоты исполняли особый обряд проводов или прощания со зверем. Для этого вынутую из туши брюшину относили немного в сторону, и все участники охоты стреляли в нее по очереди из маленького ритуального лука, подобно тому, как это делается при погребении сородича (уходят от могильного помоста, поворачиваются к нему лицом, пятятся назад и стреляют по направлению к нему из лука). Таким образом, его «хоронят» как человека, но прежде всего — как предка со всеми подобающими почестями. По окончании этой церемонии охотники направлялись на стойбище, нагруженные богатой добычей.

Подходя к стойбищу, охотники давали о себе знать, каркая по-вороньи. Со стойбища им отвечали тем же, и вскоре повторялась первая из описанных выше пантомим. Затем посреди стойбища раскладывали костер и принимались варить мясо убитого медведя. Пока мясо варилось в котлах, начинался праздник, устраивались пляски, игры и состязания. Мужчины и женщины становились в круг, брали друг друга за руки и образовывали круговой хоровод — икании, или яхорье. Старший и наиболее опытный охотник запевал. Он пел, покачиваясь из стороны в сторону, две короткие строки сочиненной им по случаю этого празднества песни-импровизации. Пропетые строки повторял весь хоровод, покачиваясь в такт песни. Затем хоровод в быстром темпе исполнял две короткие строчки припева, и танцующие, слегка приседая, подпрыгивая и ударяя при прыжке, нога о ногу, начинали кружиться в направлении против солнца. Потом снова следовали слова запевалы, хоровое сопровождение их всеми танцорами, затем быстрый, энергичный припев и снова движение хоровода, причем, всегда в одном направлении — «навстречу заре». Темп танца ускорялся с каждым поворотом. Песня запевалы звучала повелительнее, хор повторял ее все дружнее и громче, движения танцоров становились все быстрее, стремительнее. Когда темп танца достигал такой быстроты, что пение становилось невозможным, оно сменялось выкриками запевалы и дружным рокочущим шумом хоровода, напоминающим хорканье оленей. Если кто-нибудь не выдерживал темпа и валился на землю от усталости, круг размыкался, но только для того, чтобы убрать упавшего. Когда уставали танцевать пожилые, их сменяла молодежь.

Представитель рода зятей — нимак, свежевавший убитого медведя, — наблюдал за варевом. Убедившись, что мясо упрело, нимак подавал об этом знак остальным, имитируя крик ворона. Ему отвечали остальные члены стойбища, изображавшие стаю, прилетевшую на этот зов к костру. Иногда для большего уподобления воронам участники обряда мазали себе лицо и руки растертым углем. После трапезы вновь начинались игры. Танцующие становились один против другого и, ударяя друг друга ногами (правой ногой о левую ногу партнера и наоборот), начинали вращаться в ускоряющемся темпе, держа руки за спиной. Победителем считался тот, кто перепляшет всех. Этот танец (хокодек) танцевало одновременно несколько пар. После танцев следовали мужские игры состязательного характера: стрельба из лука в цель и друг в друга с последующими прыжками, увертывание от стрелы противника, прыжки с шестом в вышину, прыжки через ременный аркан, который вращали в руках два охотника. Только поздней ночью заканчивалось торжество, и участники обряда расходились по чумам.

Следующий день церемоний открывался обрядом похорон медвежьих глаз, поскольку по представлениям эвенков в глазах находился душа медведя, но главным в этой церемонии было то, что люди похоронив в молодом кедре его глаза, надеялись на возрождение его души в будущем. У многих народов, в том числе у эвенков существовали представления о том, что люди произошли от деревьев, поэтому у многих северных народов умершего клали на лабаз на деревья (арангасы) или стоймя клали в дупло дерева. По их представлениям человек мог в будущем вновь возродиться из дерева. Таким же образом они хоронили глаза медведя, в котором находилась его душа для возрождения. Этот обряд заканчивался опять играми, плясками, песнями и угощением у костра. Обряд начинал самый старый охотник стойбища. Он брал голову медведя и осторожно вынимал ножом глаза, завертывал их в бересту и велел отнести в тайгу и похоронить на могильном помосте. На молодом кедре с трех сторон делали затесы с помощью кото, с двух сторон делали глубокие зарубы и клали туда медвежьи глаза.

Последний, третий по счету, день обряда посвящался похоронам медвежьей головы. Сварив голову зверя и съев с нее мясо, собирали кости, оплетали их ерником, а поверх тонкими ивовыми прутьями и совершали особый обряд борьбы с медвежьей головой. Ее передавали одному из мальчиков стойбища, и тот имитировал борьбу с медведем. Под конец мальчик ронял медвежью голову на землю и под радостные крики присутствующих прижимал ее коленом как победитель. После этого следовала процедура похорон медвежьей головы, что понималось как погребение всего медведя. Поверженную наземь голову медведя уносили в тайгу (иногда к ней присоединяли остальные кости и по кусочку мяса от каждой части тела и органов; это делалось для того, чтобы воскресший медведь имел все части тела) и прятали в лесной чаще, погребая на могильном помосте — высоком кедровом пне, наподобие арангаса. На этом обряд заканчивался.

Выводы. На всем протяжении охоты на медведя до варки его мяса главными действующими лицами были охотники и вороны, имеющие различные функции. Охотники, среди них старший охотник являются главными героями. Однако их образы носят двойственный характер. Иногда они реальные охотники, но их действия скрыты и подаются образами воронов. Лексика подражательных танцев, где главными героями являются охотники, отражают их основное занятие-охоту: осторожное преследование зверя, выманивание зверя из берлоги, убийство медведя, разделка туши, дома общая трапеза. Каждый из этих основных разделов структуры «медвежьего праздника» сопровождается различными магическими действиями и обрядами, имеющими различный смысл и символику. Подражательные танцы охотников могут иметь богатую, разнообразную лексику, включающую характерную для эвенкийской танцевальной культуры элементы и движения, но также и своеобразные, импровизационные, исходящие из содержания того или иного сюжета для отдельного танца.

Вороны отражают мир природы, они главные обитатели леса, имеющие прямое отношение к охоте. В реальной жизни охотников они всегда сопровождают их, питаются падалью. В этом смысле они- первые лесные охотники и санитары леса, как и волки. Символические образы ворон в этом «медвежьем празднике» представляют собой очень интересный материал, дающий для постановки разных подражательных танцев. В этом плане вороний материал может дать богатый материал для постановки «танца воронов», который будет насыщен своей отдельной своеобразной лексикой.

Сам главный образ медведя дан в иносказательной форме, имеет разные ипостаси (хозяин тайги, первопредок, женщина-мать, муж женщины). Каждый образ медведя может дать разную лексику. Во всем обряде охоты на медведя, свежевания туши, «похорон» медведя мы видим следы культа медведя как первопредка.

Есть второстепенные персонажи обряда – домочадцы, сородичи, образ которых представляет племя или отдельный род. Среди них интересен образ зятя-нимак, который имеет исключительное право на обычай нимат, т.е. брать в подарок основную часть туши медведя и разделывать всю тушу. Эта особая честь регламентируется обычаем рода, принадлежащего к роду женщины, жены медведя. Здесь мы видим пережитки матриархата. Этот образ можно также отдельно разработать, его танцевальная лексика может исходить от основных образов охотников.

Рассмотренный нами один эвенкийский «медвежий праздник» дает богатый материал для постановки подражательных танцев, который будет зависеть от целей и задач, поставленных хореографом. Многое будет зависеть от того, каким дополнительным этнографическим, бытовым, фольклорным материалом будет обладать постановщик. Многие северные народы имеют такой же идентичный праздник, что свидетельствует о распространении в древности этого культа медведя у охотничьих племен тайги. Однако, несмотря на то, что многие из них теряют свой традиционный вид хозяйствования, традиция этого праздника жива до сих пор. Таким образом, эвенки как древний народ в своем мировоззрении и религии сохраняют наиболее важные для их образа жизни события, которые они постарались передать в мифологической, игровой, символической, магической, танцевальной и фольклорной формах.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Эвенки на протяжении веков создали самобытное, оригинальное танцевальное искусство, которое занимает видное место в духовной культуре народов нашей многонациональной страны. Развитие народного танцевального искусства эвенков было обусловлено особенностями их производства и быта, географическими условиями края. Все это нашло своеобразное отражение в различных жанрах традиционных танцев и игр эвенков. Эти танцы и игры богаты темами и сюжетами и отличаются локальными особенностями, связанными с историей расселения эвенков по территории их современного обитания.

В целом в нашей работе были выделены и поставлены акценты на имитационно-подражательные моменты, танцы инсценировки; пантомиму. Нами проанализированы многие исследовательские материалы этнографов-фольклористов разных поколений, основываясь на этих материалах, мы попытались выявить своеобразные, характерные и отличительные черты имитационно-подражательных танцев эвенков.

После анализа все это ведет к тому, что многие обрядово-ритуальные празднества не обходились без имитационно-подражательных танцев. Тесная связь с природой играет важную роль в создании лексики танцев. На характерную, своеобразную пластику оказали и природно-климатические условия: строение тела, формирование корпуса и отдельно пластику рук и ног. Большое влияние на традиционную культуру эвенков оказывает вероисповедание. Будучи язычниками эвенки имеют свои мифические, реальные представления о тотеме. В процессе урбанизации были утрачены различного рода обряды, традиции и возможно даже повлияло на мировоззрение эвенков. Нами тщательно разобран распространенный у эвенков «Медвежий праздник», которой в дальнейшем будущем может послужить интересным материалом для широкого круга лиц, интересующихся культурой эвенков.

В заключение хотелось бы добавить, что не будет имитационно-подражательного танца без связи с природой и условиями, которые преподносит нам матушка природа.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Жорницкая М.Я. Народные танцы Якутии – М.: Наука, 1966. – 170 с.



Мыреева А.Н. Эвенкийско-русский словарь – Новосибирск: Наука, 2004. (Памятники этнической культуры коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока; Т. 3).

Иванова-Унарова З.И. Традиционное искусство народов Северо-Востока Сибири (эвенки, эвены, юкагиры, долганы, чукчи, коряки). Якутск: Изд-во Якутского ун-та, 2005 – 192с.

Народы крайнего Севера и Дальнего Востока России Н30 в трудах исследователей XX в. / Сост. Т.Н. Емельянова, М.В. Южанинова. – М.: Северные просторы, 2002. – 528с. (Северная библиотека школьника).

Анисимов А.Ф. Культ медведя у эвенков, в сб.: Народы крайнего Севера и Дальнего Востока России в трудах исследователей XX в. – М.: Северные просторы, 2002. – 528с.

Сказания восточных эвенков. / Сост. Варламова Г.И., Варламов А.Н.; Отв. ред. А.Н. Мыреева. – Якутск: ЯФ ГУ, Изд-во СО РАН, 2004. – 234с.

Варламова Г.И. (Кэптукэ) Эпические и обрядовые жанры эвенкийского фольклора. – Новосибирск: Наука, 2002. – 376с.








sitemap
sitemap